110 лет назад, 16 мая 1911 года, родился классик белорусской литературы Василь Витка. Культуролог Юлия Чернявская, внучка писателя, рассказывает, кто спас его во время сталинских репрессий, как он чудом выжил в первые дни войны и в какой ситуации единственным проголосовал против.
Этот материал — очередной из проекта «Аўтары», посвященного юбилеям белорусских литераторов. tut.by делает его вместе с A1 в рамках инициативы #ЛітаратурА1.
- «Отыскав семейку грибов, он ежедневно поливал их и прикрывал еловыми лапками. Чтобы они выжили»
- «Хозяйка мгновенно выгнала неблагонадежных на улицу, количество друзей таяло в геометрической прогрессии»
- «Во многом поэтому он ушел в детскую поэзию. В ней было меньше требований к идеологическому содержанию»
- «Единственный шум, который он признавал, был шумом детской игры»
- «Что мне сказать о жизни? Что оказалась длинной»
«Отыскав семейку грибов, он ежедневно поливал их и прикрывал еловыми лапками. Чтобы они выжили»
История моего деда, белорусского писателя Василя Витки, начинается на Случчине.
«Случчына, ты — запаветная паэма мая, якую я пішу ўсё жыццё, збіраю па словах, па радках. Але вось паспрабаваў скласці іх разам — і бачу: паэма яшчэ не напісана». Вместе с Кузьмой Чорным, своим старшим и любимым другом, родившимся неподалеку, в Тимковичах, они называли этот край Слуцко-Копыльским государством.
На Случчыне Андрэй Кузьме
Заўсёды родны Хведар.
Из стихотворения Василя Витки
И во время войны, и после, уже живя в Минске, дед говорил о Евличах, как о рае. Каков же он был, этот рай?
Четыре улочки — «пасёлкі» — три параллельные, одна боковая. Вот и вся деревня Евличи, что под Слуцком. Кузница с ветряком (ею «заведовал» крестный моего деда, хромой Валадым), небольшой родник. Маленький, заросший осокой пруд, любимое место детей и аистов.
Ничего этого давно нет — причуды советской мелиорации.
Вообще-то дедушка родился в Омске, куда его отец отправился на отхожие промыслы. В Евличи мальчика привезли уже пятилетним, и изначально говорил он на русском. Он любил вспоминать разговор со своей бабушкой:
— Бабушка, там лягушка!
— Цімачка, якая ж гэта галушка? Гэта ж жаба!
Все пришло к нему в пять лет, уже в сознательном возрасте: деревня, язык, птицы, которых он полюбил на всю жизнь особенно нежной любовью. Знал все их голоса. Мята. Ее он мял в пальцах: младшая сестра тетя Тася, так и оставшаяся в Евличах, выращивала для него крошечную мятную плантацию. Гладь воды. Осока. Лес.
Он тяжело переживал грубую вырубку лесов: «Юлечка, Случчина стала совсем лысая».
Дед вообще был пантеистом: он все воспринимал через природу — и историю, и людские характеры. Он ее чувствовал. Вот истории из гораздо более позднего времени.
Мой папа вспоминал: стояло засушливое лето. Семья отдыхала в Королищевичах, в старом Доме творчества (в Минском районе. — Прим. TUT.BY), и каждый вечер дед углублялся в лес с графином воды в руке. Оказалось, что, отыскав семейку грибов, он ежедневно поливал их и прикрывал от жара еловыми лапками. Не для того, чтобы поджарить и съесть. Просто чтобы они выжили.
Я и сама помню, как каждое утро он спускался по минской улице Маркса к Свислочи с куском батона в целлофановом пакете: там плавало семейство уток, он их кормил и страшно огорчился, когда недосчитался одного утенка.
И до самой смерти собирал каштаны — это бесполезное чудо природы…
«Усе Віткі з адной світкі», говаривал он, хотя имя «Василь Витка» было псевдонимом, по-настоящему его звали Тимофей Васильевич Крысько. Мало кто знает, что первым его псевдонимом был «Цімох Згрэбны» (изящный), но это имя не прижилось. Может, потому что было поверхностным, наносным. Данью моде. Изящество — это было не про деда. Он был гораздо глубже.
Василем Виткой он стал в 1944 году. Василем — в честь отца деревенского книгочея и искусного лекаря-самоучки. Витка — это палка с небольшим снопком сена наверху. Ею в деревне разделяли участки. Имя попало в точку: дед умел, как сказали бы сейчас, сохранять границы.
Но вернемся к его отцу, Василю Максимовичу, главному грамотею на селе: аж три зимы он ходил в волость, в школу. С той поры им овладела жажда слова: он выменивал, покупал и всячески доставал книги, а по вечерам читал их вслух семье и соседям. Он читал благодарной аудитории всё — от романов до справочников. Особенно прадед ценил «Пособие для военных фельдшеров». Говорят, с его помощью мог по латыни написать рецепт. Был прекрасным сапожником, хорошим токарем, но, скорее, «заточен» был под городские профессии. В сельском хозяйстве он разбирался не так хорошо, как его жена, большая труженица Марья Михайловна. В старости прямо на грядке ее хватит инсульт. Она, очнувшись, позовет детей попрощаться, и все съедутся. Встанет с постели, сядет за стол с детьми и внуками, шутя пожалуется на то, что не может пригубить чарочку, а ночью тихо умрет. Она пережила мужа на двадцать лет.
На селе, прадеда Василя Максимовича уважали и любили. Как самого «книжного» и справедливого выбрали председателем колхоза. За это его казнили фашисты в Слуцке. Мой дедушка с горечью добавлял: «И за нас, его сынов». Он, старший сын, работал в агитационных массовых изданиях, издаваемых для оккупированных районов, Борис, младший, прошел всю войну танкистом.
Были в семье и две дочки — Тоня и Тася. Ближе всего дед, старший, дружил с младшенькой Тасей. Он рано понял, что любит малышню. Придумывал для сестры песенки и сказки. Потом станет придумывать для сына и дочери. И лишь много позже — для всех белорусских детей.
Дед начинал как поэт для взрослых. Хотя вообще-то начинал он как слесарь. Образование этого предельно интеллигентного человека насчитывало лишь деревенскую семилетку и профтехшколу. Остальному он учился сам, где мог и как мог, учился до последнего дня жизни, и это не преувеличение: каждую книгу читал вдумчиво, подчеркивая строки, делая пометки на полях, а по вечерам продолжал заочную беседу (полемику, жаркий спор) с автором уже в своем дневнике… Ежевечерне же в глухой темноте слушал классическую музыку. Любил и знал театр. А когда увлекся педагогикой, то проштудировал, кажется, все, что возможно, по философии и психологии образования.
Мой дед, Василь Витка, был человеком Просвещения. Нет, не Ренессанса, чей человек претендовал на легкий талант и врожденные умения, а именно Просвещения, где ценились сосредоточенность и личностная зрелость. Впрочем, ему повезло с наставниками: от хромого кузнеца Валадыма из Евличей до утонченнейшего Кузьмы Чорного, с которым подружился в военной Москве.
Он был готов вбирать в себя и обдумывать. Ему это давалось нетрудно: он был человеком не столько говорящим, сколько слушающим.
«Хозяйка мгновенно выгнала неблагонадежных на улицу, количество друзей таяло в геометрической прогрессии»
Слесарем дед проработал два года — на Бобруйском деревообрабатывающем комбинате: он, кстати, существует до сих пор. А потом закрутило молодого рабочего в совсем ином, неожиданном вираже: заводская многотиражка, затем редакция газеты «Коммунист», где редакторствовал тогда уже известный писатель Михась Лыньков. Кстати, эта маленькая газета с громким названием печатала тексты на четырех языках — белорусском, русском, украинском и идиш. У Лынькова был особый талант — группировать вокруг себя литературную молодежь. Сергей Граховский, Евхим Кохан, Хвядос Шинклер, Тимох Крысько, Микола Лобан, Рыгор Суница (Лыньков), Микола Аврамчик…
Кстати, Рыгор Суница, младший брат Лынькова, помог моему деду в 1937 году. К тому времени оба уже жили в Минске и работали в газете «Чырвоная змена». Женились они на родных сестрах. Сперва дед нашел свою Олю, Олюську, Люську. А потом уж и Рыгор познакомился с ее младшей сестрой Геней.
По семейному преданию, на вечере, посвященном наступлению нового, 1936 года, 25-летний Тимох увидел, как на сцену выбежала невысокая чернокудрая девушка и начала темпераментно декламировать стихи Купалы и Маяковского. Это была Ольга Лерман, молодая актриса ТРАМа.
ТРАМы — театры рабочей молодежи — на тот момент были в каждом городе. В Москве, например, именно из недр ТРАМа и выпочковался знаменитый «Ленком». У нашего ТРАМа была более печальная судьба: его главного режиссера Михаила Зорева убили в минском гетто, часть актеров погибла, часть оказалась разбросана по Советскому Союзу… Бабушка была хорошей характерной актрисой, но война лишила ее профессии. А ведь был еще и тридцать седьмой.
Моему деду несказанно повезло: он уцелел. В отличие от его друзей Владимира Дубовки, Сергея Граховского и Алеся Пальчевского, он не попал в лагеря.
Помню, как уже в 1970-х писатели прогуливались по набережной Свислочи. Граховский, Пальчевский, Зарицкий, Русецкий, Брыль, Скрыган и мой дед. Мужская компания и я, единственный ребенок в этом взрослом солидном ряду. Я цеплялась за руку деда и глазела по сторонам: их разговоры были совершенно непонятны. Лишь много лет спустя я спросила деда, о чем они говорили тогда. «Наши разговоры, — ответил он, — можно кратко охарактеризовать названием дореволюционного журнала «Каторга и ссылка».
В отличие от многих других, дед выжил. Но в одном из его писем бабушке есть строка: «твое мужество, твоя стойкость, твой героизм». И следом подчеркнутая короткая фраза «1937 год».
Они об этом не рассказывали. Это было в письмах, в дневниках и мельком упоминалось в одном из эссе деда. А что случилось тогда? В 1937 деда исключили из комсомола и выгнали из «Чырвонай змены» с формулировкой «за утрату бдительности и либерализм». На кого-то он не донес, как того требовалось вышестоящим лицам. Моему папе, Виссариону, как называли его в семье — Вилику, было тогда около трех месяцев.
Деда не посадили, но в любой момент могли. Размолоть человека в пыль, разломать на щепу. Его всего лишь лишили работы. Хозяйка комнаты на улице Розы Люксембург мгновенно выгнала неблагонадежных квартирантов на улицу, количество друзей таяло в геометрической прогрессии. Но оставались верные братья Лыньковы.
Рыгор брал на свое имя переводы и отдавал их деду. Помню, были среди них рассказы Чехова и поэма Маяковского «Хорошо!». Да уж, хорошо, куда лучше… А Михась пристроил «лишенцев» в сторожевую при Доме творчества в Пуховичах. Там, в этой комнатке, и жили. И это было счастье. Вот как дед вспоминал об этом времени в одном из писем бабушке, когда война разбросала их по свету на долгие четыре года:
«Люсинька! Помнишь ли ты один из летних вечеров в Пуховичах, когда мы вышли с тобой и сидели на скамеечке возле клумб, потом долго ходили. Кажется, в этот вечер не было нами ничего особого сказано, но он останется в моей душе на всю жизнь. Я физически ощущаю его.
Я всегда, когда о нем вспоминаю, чувствую свежий запах метиолы. Метиола! Почему я пишу о ней, думаю? Потому что я вообще не знал, что есть на свете такой цветок. Это ты открыла его название, его тайну, что он радуется своему счастью только ночью, когда никто не видит…
Я тогда не сказал тебе этого, потому что понял все это позже и, может быть, по-настоящему — сейчас. Но тогда, в ту ночь, я знал, что ты именно думаешь о том, что и я».
А потом, как это бывало даже в те годы, небо над ними вдруг прояснилось. Деда вдруг восстановили на работе, а в 1939 году назначили секретарем отделения Союза писателей в Белостоке. К тому времени родилась папина младшая сестра Наташа. Жизнь налаживалась…
«Во многом поэтому он ушел в детскую поэзию. В ней было меньше требований к идеологическому содержанию»
«22 июня ровно в четыре часа», прямо как в песне, на Белосток посыпались бомбы. Уже через час дома зияли пробоинами, часть лежала в руинах. Битое стекло, завалы кирпича, раненые и мертвые люди. Эшелон, в котором их эвакуировали, бомбой разорвало на две половины, уцелевших пересадили в другой, доехали до Минска…
Они снова оказались среди уцелевших. Оставив семью в поезде, дед побежал к Лыньковым просить совета. Михась сказал: «Выгружайтесь, останемся здесь, вместе». Но когда Рыгор и мой дед добрались до вокзала, оказалось, что эшелон уже ушел. Тогда дед волосы на себе рвал, что не успел…
Впрочем, вскоре он понял, что разлука с семьей спасла ее от уничтожения. Если бы успел, бабушка с детьми-полукровками погибли бы в гетто, как погибла жена Михася Лынькова Ханна Абрамовна. И их сын Марик. И Геня, бабушкина сестра, жена Рыгора. И их двухлетняя дочка Аленка. Всех их расстреляли в Старых Дорогах.
Хотя этот текст — к 110-летию деда, я не могу не рассказать о бабушке, Ольге Григорьевне. Ей в этом году тоже исполняется 110 лет. Не могу не вспомнить, как их эшелон разбомбили. Как она шла через огромное пшеничное поле: сын на плечах, дочь на руках, к поясу приторочено пыльное, бывшее когда-то розовым одеяло. Как принимала роды в лесу, и роженица в благодарность назвала своего сына Виссарионом (Виссарион от греческого Βησσαρίων — «лесной». — Прим. TUT.BY). Как работала в колхозе в Куйбышевской области, а потом браковщицей на заводе в Кургане. Как спасла детей и сохранила в старой театральной сумочке все 256 писем мужа. И открытки. И даже бланки переводов, которые слал им дед. Все, на чем был его почерк.
На фронт дед просился трижды. Его не взяли из-за зрения и ревматоидного полиартрита. В его письмах — постоянная вина за то, что он не на войне. Компенсация этой вины — работа по восемнадцать часов в сутки и, как бы теперь сказали, волонтерство: поиск выживших белорусов и их семей.
Он окончательно перестал быть «Згрэбным», а в 1944-м стал Василем Виткой. Эти письма — история того, как человек становился собой. И любви, конечно же, любви. Целомудренно и очень откровенно. Каждое новое поколение думает, что именно оно изобрело любовь. Они бы очень удивились, доведись им прочитать письма их прадедов… В письмах деда женщина и родина становятся единым — мечтой и устремлением. Тем, чего нет рядом.
Эта родина — не большой Советский Союз, хотя и он не воспринимается чужим. Но настоящая родина — внутри Советского Союза, он называет ее «наш край», «наша земля». «И полетим, как птицы, на нашу родную землю» — лейтмотив писем. Не случайно названием своей первой книжки он сделает «Горкі вырай». Сделать-то сделает, но назвать не сможет.
«Редактор Главлита требовала, чтобы я писал так, как Лебедев-Кумач, что стихи мои непонятны. Придралась к названию даже «Горкі вырай». Говорят, Глебка с ней за это поругался, обозвал ее дурой. Глебка — редактор книжки, и он отстаивал каждый стих. Ну, да чорт с ними… Я с ними даже дела не стану иметь. Поеду куда-нибудь на Полесье».
Книжка вышла под названием «Гартаванне».
Дед всю жизнь старался не иметь «с ними» дела. Думаю, во многом поэтому он ушел в детскую поэзию. В ней было меньше требований к идеологическому содержанию. А еще в ней было пространство для шутки, фантазии, веселья и словотворчества.
Знайшлі пеўні
зломак-грэбень.
А нашто ён ім патрэбен?
Як схапіліся сварыцца,
Потым біцца, калаціцца.
Вырваў лысаму руды
Палавіну барады.
Ледзьве я разбараніла,
Памірыцца ўгаварыла.
Рады пеўні разысціся,
Ды не могуць адсапціся.
Раптам чую голас лысага:
— Ты адкуль, дачка?
— 3 Барысава.
— А чыя ты?
— Дзянісава.
— Як завуць цябе?
— Гануся.
— А што робіш?
— 3 вас смяюся.
«Единственный шум, который он признавал, был шумом детской игры»
С детства он был приучен к работе и самодисциплине. Был человеком сдержанным. Негромким. Прекрасно знал, что такое самоограничение. Был застенчив и самоироничен. Он никогда не повышал голос, даже в минуты гнева — тем более в минуты гнева! Бабушка могла прикрикнуть, а дед просто появлялся в дверях своего маленького кабинета. Останавливался, смотрел сурово и уходил, тихо прикрыв за собою дверь. На этом скандал заканчивался.
Так же тихо он и протестовал. Тихо поднял руку против исключения переводчика Василя Сёмухи из Союза писателей. Единственный, кто на это тогда решился. Но тихо. Настолько, что я узнала об этом только после его смерти, от свидетелей события. Внутри этого невысокого скромного человека был стальной хребет. Впрочем, среди белорусов это не редкость.
Так же тихо, незаметно, он спрятал в ящик стола диплом Андерсена — высшую награду лучшим сказочникам мира.
Молча, никому не сказав, пережил утрату всех сбережений из-за инфляции.
Шум, суматоха, истерика, привлечение к своей особе внимания казались ему предельно неинтеллигентными.
Единственный шум, который он признавал, был шумом детской игры. Единственный пыл, который он позволял себе продемонстрировать, — это пыл веселого учительства. Затем и ездил по школам — в разные города и деревни. И читал детям стихи. И водил с ними хороводы. И играл в ручеек. И учил их своим скороговоркам и считалкам.
Драч-рвач,
Зубны ўрач,
Што за крык,
Што за плач,
Што за гам —
Тарарам?
— Зубы рву
Камарам,
Каб не грызлі камары
Доктаравай дзетвары.
Он наслаждался игрой не меньше, чем они. Он понимал детей, и они понимали его.
«Что мне сказать о жизни? Что оказалась длинной»
Мой дед не любил демонстрации чувств. Позволял ее себе только в письмах любимой женщине и в общении с детьми. Мне и моей сестре Маше тут повезло намного больше, чем другим его читателям. Впрочем, об одном случае, когда чувства все-таки одолели его на публике, он вспомнит в дневниковой записи от 7 апреля 1995 года.
Было это в День Победы. К этому дню семья была уже в сборе. Годом раньше они вернулись из своего «горкага выраю» в Минск, в крошечную комнатку, где всех четверых приютил писатель-фронтовик Микола Лупсяков.
9 мая 1945 года они были в Евличах. Внезапно в хату вбежали учительницы с радостной вестью. Они пригласили деда выступить перед односельчанами на импровизированном митинге. Ему было неловко вот так стоять в центре и говорить, словно он заезжий гость и большой начальник. Но он говорил. Говорил, стесняясь торжественности, возвышенности, без которой в тот день не смог обойтись. Он говорил, а люди плакали. Дед понимал, что эти слезы вызваны не высокими словами, а раной, которая рвет сердце каждого. И плакал сам, не как «инженер человеческих душ», а как сын убитого фашистами отца.
Мой дед умер в 1996 году, 5 июля.
«Что мне сказать о жизни? Что оказалась длинной», — цитировал он Бродского, которого открыл для себя незадолго перед смертью.
Сегодня ему сто десять. А его пятидесятилетие, 16 мая 1961 года, праздновали в старом здании Союза писателей (кстати, во время войны именно в нем и погиб гауляйтер Кубе). Юбилейный вечер то и дело нарушал грохот с Центральной площади: там демонтировали памятник Сталину.
От того момента, как юбиляр станет лучшим в мире дедом, моим «дедиком», этот вечер отделяет меньше полутора лет.
